Принять — это глагол

«Принятие» звучит как взрослое мудрое слово. Мне вообще нравится слово «мудрость»: для меня оно не обязательно связано с количеством прожитых лет и накопленным опытом. Скорее, мудрость определяется тем, как мы проживаем эти годы и проходим через то, что с нами происходит. Одна из составляющих мудрости для меня — принятие.

Принятие — это как жизнь с широко открытыми глазами: готовность смотреть и не отворачиваться, а ещё выдерживать увиденное. Оно ассоциируется у меня со смирённостью — не смирением! — со смелостью и честностью. Я осознаю бессмысленность жизни, принимаю это как данность человеческого существования и не борюсь с тем невыносимым дискомфортом внутри, который возникает, если долго направлять внимание на эти вещи. Я принимаю порядок вещей таким, какой он есть: не натягиваю розовые очки и нервную улыбку. Мне бывает грустно от того, как всё устроено, страшно, я иногда плачу. И одновременно встречаю каждый день с готовностью проживать его целиком, со всем многообразием опыта.

Но если объяснять принятие коротко и ясно, слово начинает расползаться. В обычной речи можно услышать: «Нужно принять ситуацию», «прими себя», «прими свои чувства», «прими другого человека». Иногда это совет перестать сопротивляться тому, что уже произошло. Иногда — разрешение испытывать то, что испытываешь. Иногда — обещание, что если по-настоящему принять боль, она ослабнет и уйдёт. А иногда — требование перестать жаловаться, не пытаться изменить происходящее или согласиться с тем, как с тобой обращаются. Так что же оно значит и почему об этом так много разговоров в психотерапии?

Мне помогает почувствовать пределы собственного контроля. Мне не нравится, что я не могу управлять всем, что со мной происходит, но иногда, глядя на этот факт прямо, я могу немного выдохнуть — не смириться, а перестать тратить силы на спор с ним. Принятие иногда освобождает меня от бесконечного недовольства, борьбы, злости, зависти. Но!

Если пытаться практиковать принятие с целью освобождения, скорее всего, ничего не выйдет. Принятие Шрёдингера: вроде что-то понятное и приятное, но если объяснять его через приятность и с усилием пытаться принять, оно рассыпается на глазах. Поэтому так сложно бывает говорить об этом в психотерапии: нужно обосновать целесообразность этого навыка и одновременно не обещать, что благодаря ему жизнь принципиально изменится. Хотя я сама, если честно, верю, что жизнь правда может меняться.

Поэтому с этим словом у меня сложности и в профессиональной роли, и в личной жизни. Мне ценностно близки идеи принятия, меня вдохновляет много литературы на эту тему, я стараюсь практиковать то, чему учу своих клиентов. И мне кажется, у меня это работает. Но я не до конца уверена, что умею объяснить, что именно за ним стоит. Если я сама не понимаю это до конца, как я могу учить этому других? Из этого интереса и тревоги родилось это эссе-исследование.

Мне не хочется превращать принятие в религиозную добродетель, универсальное лекарство или ещё один экзамен. Не религия и не всепрощение. Никаких терпил: никто не сложил ручки и не сидит на жопке ровно. Надёжных данных о том, что именно делает принятие и при каких условиях оно помогает, пока недостаточно. При этом метафора может передавать переживание, но не заменяет определения и проверки. Цель этого эссе — не найти одно истинное определение, а разобраться, где разные школы говорят об одном и том же, а где одно слово склеивает разные процессы.

Психотерапевтические школы не начали этот разговор с нуля. Я обращаюсь к более старым языкам не затем, чтобы выстроить прямую линию от буддизма к ACT, а чтобы увидеть: вопрос о боли, которую нельзя просто отменить, задаётся давно.

В Саллатха-сутте, раннебуддийском тексте из Палийского канона, есть образ двух стрел. Необученный человек, столкнувшись с болезненным телесным ощущением, переживает не только физическую боль, но и психическую. Важно не приписывать этой сутте более позднюю терапевтическую формулу: вторую стрелу человек там не «выпускает сам» — его поражает вторая боль. Идея о том, что вторичное страдание мы как будто добавляем к первой боли собственной борьбой, уже адаптация этого образа в современном терапевтическом языке.⁶ Сходный ход позднее появился в языке ACT, например в различении «чистого» и «грязного» дискомфорта.¹

Другой ответ предлагает японская Морита-терапия, разработанная Сёмой Моритой в 1919 году. Её понятие arugamama, буквально «как есть», описывает не интеллектуально достигнутое согласие, а скорее телесно воплощённое принятие естественного течения опыта. Внимание возвращается к тому, что в данный момент нужно делать. В классической модели движение проходит от покоя и простых занятий к целенаправленной деятельности и возвращению к обычной жизни. Успех действия не измеряется тем, исчезли ли симптомы: жить и действовать можно, пока они остаются.⁷

Это тоже похоже на ACT, но не одно и то же. Ценностное действие в ACT и необходимая деятельность в Морита-терапии действительно могут совпадать. Но в ACT направление задаётся выбранными человеком ценностями, а в Морита — возвращением к реальности, естественному течению переживаний и требованиям текущей ситуации. Здесь есть пересечение, но нет оснований выстраивать прямую линию происхождения или считать эти понятия взаимозаменяемыми.⁷

Ещё один философский сосед — стоицизм. В стоической этике принятие связано с различением того, что находится в нашей власти, и того, что зависит от внешнего порядка причин. У Эпиктета к тому, что зависит от нас, относятся суждения, стремления, желания и отвращения; тело, имущество, репутация и внешние события не находятся полностью в нашей власти. Это не инструкция «ничего не чувствовать»: стоики различали первую реакцию и согласие с ней как с окончательным суждением. Но их цель отличается от целей современных терапий — речь идёт о жизни в согласии с природой и добродетелью, а не о психологической гибкости или движении к индивидуально выбранным ценностям.⁸

Эти традиции не доказывают, что принятие — вечная истина. Они помогают поставить более живой вопрос: если боль нельзя просто отменить, что именно мы делаем с тем, что уже есть? Отворачиваемся, боремся, называем это судьбой — или пытаемся увидеть, что происходит, не делая вид, будто от этого всё сразу станет легче?

В психотерапевтических подходах вопрос уточняется: что именно становится объектом принятия, кто принимает и какую функцию это выполняет? Ниже я не предполагаю, что ACT, DBT, CFT, гуманистическая психотерапия и mindfulness используют одно слово как название доказанно единого процесса. Я смотрю, какие разные объекты и функции под ним скрываются.

В терапии принятия и ответственности, ACT, речь чаще всего идёт о внутренних, или частных, событиях: мыслях, эмоциях, телесных ощущениях и воспоминаниях. Внешнее событие здесь может быть контекстом, который вызывает реакцию; непосредственными объектами принятия становятся переживание и попытки от него избавиться. Проблема возникает не только потому, что человеку больно или страшно, но и потому, что он начинает строить жизнь вокруг попыток не встречаться с определённым опытом. Это называют избеганием опыта: человек старается изменить форму, частоту или интенсивность нежелательных мыслей и чувств, даже если такая борьба обходится дорого.¹

Мне в этой рамке важна одна простая вещь: принятие не делает мысль истинной и не превращает тревогу в желательное чувство. Можно заметить мысль «я всё испортил» как мысль, а тревогу — как переживание. Вопрос в другом: не превращаю ли я всю свою активность в попытку немедленно это устранить?

В ACT принятие — не особое внутреннее состояние, которое нужно сначала в себе добыть. Это готовность оставаться в контакте с опытом. Принятие видно в действии: человек продолжает разговор, делает важный шаг, заботится о другом или о себе, принимает решение — не дожидаясь, пока тревога, стыд или печаль сначала исчезнут. В этой терапии такое действие направлено к ценностям, к тому, что человек считает важным. Но из этого не следует, что любое принятие в психологии обязано быть связано именно с ценностями.

В диалектико-поведенческой терапии, DBT, принятие чаще формулируется шире: как признание фактов реальности — того, что произошло, чего уже нельзя отменить и что есть в настоящем. В этом контексте говорят о радикальном принятии.² Это не означает, что ACT и DBT говорят о взаимоисключающих вещах: чувства, мысли и телесные реакции тоже являются частью происходящего сейчас. Скорее, ACT чаще говорит о готовности иметь переживание и действовать при нём, а DBT — об активном признании того, что уже произошло. В одном эпизоде человеку может понадобиться и то, и другое.

«Радикальное» здесь не означает экстраординарное или героическое. Факт признаётся целиком, а не только той его частью, с которой легко согласиться. Признать, что произошло насилие, — не значит принять сторону насильника или отказаться от защиты. Признание факта не превращает его в оправдание.

Для DBT принятие и изменение не являются противоположными выборами. Можно признать реальность ситуации и одновременно решать, что теперь делать: искать лечение, обсуждать последствия, менять доступное. Это не то же самое, что смириться. Смирение часто звучит как отказ от попытки влиять на происходящее; радикальное принятие должно уменьшать бесплодную борьбу с фактом, а не отменять эффективное действие.

В CFT, сострадательно-ориентированной терапии, вопрос можно рассмотреть через отношение человека к себе, особенно в моменты стыда, страха, неудачи и самокритики. Это соседний язык, а не ещё одно доказательство того, что все школы измеряют одно и то же: внимание смещается к тому, в каком тоне человек с собой разговаривает.³ Можно сказать: «Я принимаю свою тревогу», — и тут же думать: «Какой же я слабый, если снова тревожусь». Тогда к тревоге добавляется наказание за тревогу.

Принятие себя здесь не означает немедленно полюбить все свои качества или выдать себе положительную оценку. Скорее, это способность не превращать любое внутреннее событие в повод для атаки на себя и не сводить личность к одной оценке. Тревога остаётся тревогой, ошибка — ошибкой, ограничение — ограничением. Принятие помогает увидеть то, что уже есть, заметить, что мне от этого неприятно и именно поэтому я особенно нуждаюсь в поддержке и самоподдержке, в сочувствии и доброжелательности. Я принимаю свои несовершенства и неудобные чувства, сочувствую себе и даю время на необходимую паузу — и из этой позиции самосострадания готова действовать дальше.

У одного из первопроходцев гуманистической психотерапии, Карла Роджерса, объект другой: не навык клиента, а отношение терапевта к клиенту. Его понятие безусловного положительного принятия описывает отношение к клиенту, чья ценность не зависит от испытываемых чувств, совершённых ошибок и того, насколько его поведение удобно в терапии.⁴ Это не означает одобрять любое действие. Терапевт может обсуждать последствия поступков и помогать клиенту видеть то, что тот предпочёл бы не замечать, не превращая анализ поведения в отвержение личности. Принятие здесь существует как качество терапевтического контакта, а не как инструкция клиенту «принять другого». На это опираются и многие современные подходы психотерапии.

Рядом находится язык mindfulness, или внимательности. В одной из влиятельных психологических моделей внимательность включает саморегуляцию внимания и особую ориентацию на текущий опыт — с открытостью, любопытством и принятием.⁵ Поэтому принятие часто называют одной из составляющих внимательности. Но внимательность шире: она описывает направление и качество внимания, а принятие — возможный способ находиться в отношении к тому, что замечено.

У этих подходов есть общий мотив: не тратить все силы на отрицание того, что уже присутствует. Но объект и функция принятия различаются. Может быть, в разных течениях речь идёт об одном и том же процессе, описанном разными словами. А может быть, мы говорим о разных деталях и оттенках какого-то феномена с точки зрения разных школ мысли. Если эти детали не уточнять, легко запутаться и превратить красивое слово в абстракцию, создающую внутреннее давление и ничего больше.

После этой карты возникает следующий вопрос: как читать научные данные и психологическую литературу? Что именно измеряет конкретная работа, когда говорит о принятии? В одной работе это может быть краткое состояние — готовность оставаться с переживанием здесь и сейчас. В другой — навык, привычная склонность, изменение в ходе психотерапии или предполагаемый механизм, то есть гипотеза о том, каким образом терапия приводит к результату. Эти уровни связаны, но не взаимозаменяемы.

Систематический обзор McAndrews и коллег был посвящён не эффективности принятия, а тому, как его пытаются измерять. В обзоре 20 статей, включавших 32 исследования, авторы сопоставили девять самоотчётных инструментов: одни были самостоятельными шкалами принятия, другие включали принятие как часть более широких понятий — например, внимательности или регуляции эмоций. Оказалось, что инструменты опираются на разные теоретические модели и не обязательно говорят об одном и том же. Ни один из них не прошёл все необходимые проверки, поэтому авторы не смогли рекомендовать какую-то одну шкалу как лучшую.¹²

Это задаёт важное ограничение: похожие результаты разных исследований нельзя автоматически складывать в один общий показатель. Прежде чем спрашивать, «работает ли принятие», приходится уточнить, о каком объекте, временном масштабе и типе отношения идёт речь.

В исследованиях ACT принятие часто операционализируют как готовность иметь тревогу и не строить всё своё поведение вокруг попыток её устранить. Тревога может оставаться сильной; меняется не обязательно она сама, а отношение к её присутствию.⁹ Но даже здесь избегание опыта не становится зеркальной шкалой принятия: одна и та же пауза или отказ могут быть способом дать переживанию место, а могут — способом не сталкиваться с ним. По внешней форме поведения нельзя автоматически понять, что именно происходит. А некоторые популярные инструменты ACT, в частности AAQ-II, сами требуют осторожной интерпретации: критика касается того, насколько они измеряют принятие или избегание как отдельный процесс, а насколько — общий дистресс.¹³

Дальше расходятся способы и временные масштабы наблюдения. Самоотчёт о привычном отношении к эмоциям показывает, как человек обычно описывает себя. Реакция на конкретный стрессор — что происходит в одной ситуации. Лабораторная инструкция позволяет проверить непосредственный эффект предложенной стратегии. Дневник и последующее наблюдение позволяют проверить, связана ли исходная склонность с более отдалёнными результатами. Это очень разные способы измерения, которые сами по себе могут влиять на измеряемое и результаты.

В статье Ford и коллег использованы три дизайна: авторы спрашивали о привычном принятии, наблюдали реакцию на лабораторный стрессор, а затем отслеживали повседневные стрессоры и психологическое здоровье. Они обнаружили, что привычное принятие негативных мыслей и эмоций связано с меньшей негативной реакцией на стресс и лучшими показателями психологического здоровья; в лонгитюдной части эта связь рассматривалась через полгода. Но, конечно, это всё равно не является доказательством причинности. Кроме того, речь шла о принятии внутреннего опыта, а не о пользе принятия любых внешних обстоятельств.¹⁰

Kohl и коллеги выбрали другой путь: в 30 экспериментальных исследованиях участникам предлагали стратегии принятия и сравнивали результат с другими стратегиями регуляции. В мета-анализе преимущество обнаружилось по переносимости боли, но не по её интенсивности и не по негативному аффекту. Иными словами, в этих условиях принятие могло помогать дольше оставаться с болезненным стимулом, но не обязательно делало его менее болезненным.¹¹

Для значительной части лабораторных исследований участниками были здоровые добровольцы, а задачей — искусственно созданный стимул, а не повседневная жизнь или полноценная терапия. Поэтому из этих данных нельзя сразу вывести ни универсальное облегчение, ни «больше свободы в жизни». Можно только осторожно говорить: иногда принятие влияет на нашу возможность оставаться с болью.

Лабораторные эффекты оказались скромными, и это вызвало у меня небольшое разочарование. Но их нельзя напрямую сравнивать с эффектами полноформатной психотерапии: это разные вмешательства, выборки и исходы. Вопрос о том, с чем именно помогает принятие, становится только острее. И теперь он касается не только силы эффекта, но и самого объекта: какое принятие мы пытаемся поймать исследовательским инструментом?

Наука измеряет отдельные эпизоды или привычные склонности. В жизни принятие возвращается снова и снова. Энтропия как будто пытается каждый день что-нибудь от нас отщепить: то заболела спина, то разболелась голова, то начались месячные или случилась ссора с партнёром. Бывает просто дрянное настроение, не хватает денег, не успела что-то закончить, вынужденно делаю то, чего не хотела делать, неудачно приготовленный ужин, недосып, усталость на работе.

Каждый день появляется множество ситуаций, для которых нужны разные навыки, в том числе принятие. Речь о принятии того, что уже случилось и есть сейчас. Если ждать, что после принятия боль, тревога или несогласие исчезнут, нас ждёт разочарование. Принятие ближе к повторяющемуся действию, чем к состоянию: снова повернуть внимание к опыту и не позволить ему единолично определять, что я делаю. Его нельзя получить раз и навсегда и нельзя сдать как экзамен. Это способ обращаться со своим опытом и с теми частями жизни, которые уже есть.

Когда мне говорят: «Тебе нужно принять», я почти сразу хочу спросить: что именно? Свой страх? То, что уже случилось? Чужое поведение? Собственные ограничения? Вопрос не риторический. От ответа зависит, о каком действии вообще идёт речь.

Незаметный сдвиг происходит, когда человеку предлагают принять не только то, что с ним происходит, но и то, как с ним обращаются и что он делает по этому поводу. Вместе с этим словом появляется ожидание, что он перестанет спорить, злиться, плакать или защищаться. Перестанет бороться там, где это уместно, и менять ситуацию там, где это возможно. Если эти реакции остаются, их можно объявить доказательством, что человек «застрял» или «не умеет принимать». К трудной ситуации добавляется ещё один экзамен — насколько правильно она проживается.

Мне важно, чтобы принятие не превращалось в запрет на действие. В нём могут быть грусть, страх, слёзы и несогласие. Иногда смотреть на происходящее с широко открытыми глазами — значит сказать «нет», уйти, искать помощь или продолжать менять то, что можно изменить. Я вижу происходящее, признаю, что оно есть, и даю себе право на любые чувства по поводу увиденного. Это не требует соглашаться с происходящим или терпеть его. Принятие и действие могут быть одним целым.

Этот обзор не позволяет мне честно утверждать, что принятие «однозначно работает для всего» или что его обязательно нужно развивать. Но он и не сводит этот процесс к эфемерному красивому слову.

В этом эссе я называю принятием не согласие с происходящим и не спокойствие, а повторяющийся способ обращаться с тем, что уже есть: замечать внутренний опыт и факты, которые уже нельзя отменить, не превращать всю жизнь в войну с ними и оставлять место для действия там, где оно возможно.

Легче может и не станет. Грусть не обязана превращаться в спокойствие, страх — исчезать, слёзы — прекращаться, а злость — трансформироваться в любовь. И всё же принятие может значить для меня одно очень простое и трудное действие: смотреть на происходящее с открытым умом и не отворачиваться; давать себе право на любой внутренний опыт; признавать свои чувства и оставлять место боли. А потом делать то, что можно сделать — или честно видеть, что сейчас ничего сделать нельзя.

«Жизнь такова и больше никакова» — не формула капитуляции и не мудрое разрешение терпеть. Это попытка не ослеплять себя и всё-таки оставаться в жизни. Этого определения недостаточно, чтобы закрыть тему, но достаточно, чтобы не путать принятие со смирением, одобрением и попыткой любой ценой почувствовать облегчение.

---